Великую Роднину фактически вынудили вступить в партию. Но для нее это так и осталось игрой.
Легендарная фигуристка Ирина Роднина — одна из главных спортивных икон Советского Союза. На льду она добилась почти недосягаемых вершин: три олимпийских золота, десять титулов чемпионки мира, одиннадцать побед на чемпионатах Европы. Причем все это — не в дуэте с одним постоянным партнером, а в совершенно разных парах: сначала вместе с Алексеем Улановым, затем с Александром Зайцевым. В советской системе такой масштаб популярности автоматически означал не только спортивный статус, но и политическое значение.
Именно поэтому неудивительно, что на пике своей карьеры Роднина оказалась в поле зрения партийных функционеров. Ее успехи, узнаваемость и пример для миллионов автоматически делали ее «идеальной кандидатурой» для вступления в Коммунистическую партию Советского Союза. Логика была проста: если кумиры молодежи в партии, значит, и сама партия кажется привлекательнее.
Впервые к вопросу о ее партийности вернулись почти сразу после того, как она в 1969 году впервые стала чемпионкой мира. Тогда это было оформлено как «предложение», но на самом деле переживалось как давление. В своей книге «Слеза чемпионки» Роднина вспоминает, что после этого триумфа ей прямо дали понять: такой человек, как она, просто обязан быть коммунистом. Однако в тот момент ей удалось отговориться.
Она объяснила, что в ее представлении коммунист — это прежде всего глубоко сознательный и высокообразованный человек, а она, молодая спортсменка, еще не доросла до такого звания. Ей хотелось сначала окончить институт, набраться опыта, прожить хотя бы часть жизни вне лозунгов и официальной риторики. Этот аргумент на время сработал: партийные функционеры отступили, но ненадолго.
К середине 1970-х возражать стало бессмысленно. В 1974 году, когда Роднина уже получила высшее образование, ей фактически поставили ультиматум: хватит тянуть, пора вступать в «славные ряды». В этот раз отказ уже не принимался. Система требовала, чтобы самые титулованные спортсмены были не только лицом страны на льду, но и лицом идеологии на бумаге.
Рекомендацию в партию ей давал человек-легенда — Анатолий Тарасов. Его знали как блестящего тренера, мощного оратора и настоящего артиста в самом лучшем смысле слова. Роднина вспоминает, что видела: несмотря на темпераментность и харизму, говорил он о ней абсолютно искренне. Он перечислял ее человеческие и профессиональные качества так, что у молодой чемпионки возникло ощущение — это, в каком-то смысле, важнейшее признание ее пути.
Когда подобную характеристику дает фигура масштаба Тарасова, трудно чувствовать себя просто «винтиком системы». Для Родниной это стало своего рода профессиональной наградой: в первый раз о ней как о личности и спортсменке так высоко заговорил человек не из мира фигурного катания, а «глыба» из другого вида спорта. В ее поддержку тогда выступал и известный баскетбольный тренер Александр Гомельский. Формально речь шла о партийном билете, но по сути это была публичная оценка ее труда и характера.
При этом сама Ирина честно признается: никаких продуманных до идеологической кристальности убеждений у нее не было. Как и многие молодые люди ее поколения, она не слишком вникала, что на самом деле стоит за партийной жизнью, за собраниями, отчетами, политическими формулировками. Еще в комсомоле все это воспринималось скорее как неотъемлемая часть существующего порядка, чем как внутренняя потребность.
Роднина уверена: в любой стране люди, которые целиком погружены в свое дело и стремятся к профессиональному совершенству, редко уделяют много внимания политической подоплеке происходящего. Их энергия уходит в тренировки, работу, освоение профессии, а не в анализ кулуарных баталий. Так было и с ней: для нее мир вращался вокруг льда, тренировочного процесса, техники, хореографии, а не вокруг решений пленумов.
«Мы играли в те игры, в которые нужно было играть», — так она описывает то время. Партийные билеты, комсомольские собрания, торжественные мероприятия — все это воспринималось ею и ее сверстниками как заданные правила существования, а не как осознанный выбор. Она не склонна ни осуждать себя, ни выносить приговор своему поколению: вся страна, по ее словам, жила в этой системе координат. И, как она замечает, значительная часть людей участвовала в этой «игре» вполне сознательно — кому-то это действительно было близко и важно.
Показательно и другое признание: Роднина откровенно говорит, что с трудом может восстановить в памяти, что в то время происходило в стране в широком смысле. Ее мало интересовали громкие кинопремьеры, популярные эстрадные исполнители, строительные удары «коммунистических стройок» и даже фамилии главных политиков. Не потому, что она была ограниченной или равнодушной ко всему вокруг, а потому, что на другое, кроме работы, просто не оставалось ни сил, ни времени.
Ее культурным пространством был балет — он напрямую был связан с фигурным катанием и помогал понимать пластику, ритм, выразительность. За хореографией она следила пристально, туда уходило ее внимание. Мир кино, театральных премьер, массовой культуры, да и официальной политики оставался где-то на периферии сознания. Весь ресурс уходил в спорт высокого уровня — ежедневная борьба с болью, страхами, собственными ограничениями.
Парадокс в том, что внешне Роднина выглядела идеальным советским героем: партийный билет, знамя страны, гимн, флаг, бесконечные репортажи и поздравления. Внутри же она продолжала воспринимать всю эту политическую оболочку скорее как обязательный антураж, чем как суть своей жизни. Для нее настоящей реальностью были лед, партнер, элементы, программы, судейские оценки и миллионы часов, проведенных в тренировочных залах.
После завершения карьеры спортсменки ее жизнь сделала несколько резких поворотов. Она успела поработать тренером, потом на долгие годы уехала жить и работать в США. Этот опыт дал ей возможность взглянуть на советское прошлое и на собственный путь со стороны — из другой страны, из другой системы, где спорт, политика и личная свобода выстроены по иным правилам.
Вернувшись в Россию, Ирина Константиновна вошла уже в другую, постсоветскую политику — стала депутатом Государственной думы. Так человек, который некогда воспринимал партийную принадлежность как формальность и «игру по правилам системы», сам оказался внутри новой политической реальности, но уже в иной роли — законодателя, публичного политика, участника сегодняшних общественных дискуссий.
История Родниной хорошо показывает, как в СССР спорт высших достижений был тесно переплетен с идеологией. Выдающихся спортсменов видели не только как героев соревнований, но и как живую иллюстрацию «достоинств строя». Чем больше золотых медалей — тем убедительнее казалась картинка для внутренней и внешней аудитории. Поэтому вопрос вступления в партию для таких людей почти никогда не был чисто личным решением — за ним стояла система ожиданий и негласных требований.
При этом сама Роднина, рассказывая о тех годах, не пытается придать своему прошлому искусственную «идейность» задним числом. Она не говорит, что уже в юности ясно понимала все плюсы и минусы партийной жизни, не приписывает себе сознательных политических мотивов. Напротив, она подчеркивает, что делала это скорее по инерции, следуя логике времени и давления окружающих, а не внутреннему порыву.
Важно и то, как она формулирует отношение к тем, кто тогда делал другой выбор — кто искренне верил, был активным партийным работником, строил карьеру в идеологическом поле. В ее словах нет ни презрения, ни насмешки, ни осуждения. Она просто фиксирует: люди жили в одной и той же системе, но состояли в ней на разных основаниях — кто-то по убеждению, кто-то по необходимости, кто-то по привычке или страху, кто-то по инерции.
Опыт Родниной еще и о том, как человек, целиком погруженный в дело жизни, часто оказывается отделен от большой политики невидимой стеной собственных усилий. Когда каждый день заполнен тренировками, сборами, выступлениями, восстановлением, анализом ошибок, физической болью и постоянным риском — там просто нет свободного пространства для вдумчивого наблюдения за тем, что происходит в стране и мире. В таких условиях политические ритуалы закономерно воспринимаются именно как игра — навязанная, но не ставшая внутренней реальностью.
И все же, как ни парадоксально, именно эта «игра» в партийность, которую она воспринимала как данность, а не как судьбоносный выбор, впоследствии отчасти подготовила ее к роли публичного человека уже в другой эпохе. Советский опыт научил Роднину жить под прицелом внимания, выступать на публике, общаться с чиновниками, существовать в системе негласных правил. Позже это пригодилось ей уже в современной политике, где на первый план вышли другие лозунги, другие задачи, но схожие механизмы публичной ответственности.
История Ирины Родниной — напоминание о том, что за блеском медалей и официальных биографий почти всегда скрывается сложный, противоречивый внутренний путь. В ее случае — путь человека, который в юности оказался вынужден принять правила большой идеологической игры, так и не сделав ее главным содержанием своей жизни. И в этом — одна из главных интриг ее биографии: великая чемпионка, ставшая коммунисткой по требованию времени, так и продолжала относиться к этому как к роли, которую необходимо сыграть, не отказываясь при этом от своего главного предназначения — быть спортсменкой, а потом и человеком, принимающим решения уже в новой стране.